Похождения Святого Луки.
Цикл картин "Четыре Евангеиста " был написан Францом Хальсом в середине 1620-х годов.
А в 1771 году — приобретены для Эрмитажа по заказу Екатерины Великой.
Но вот незадача: корабль «Фрау Мария», перевозивший «Святого Луку»,
попал в шторм и получил пробоину. Десятая часть груза пошла на дно.
Но отважные моряки, завернув картину в парусину, спасают холст.
Говорят, сам капитан спас её лично, приговаривая:
> «Больно уж на моего исповедника похож...»
А в 1821 году самый загадочный из российских императоров — Александр I —
передаёт часть коллекции в дар Таврической губернии.
Цикл разделён, но две картины оказываются в Одессе.
Потом приходят революционные годы — и работы теряются.
— Святой Марк всплывает в Лос-Анджелесе.
(Ну что сказать — эмиграция первой волны, всё как у людей.)
— Святой Иоанн пошёл по рукам, сменил несколько коллекционеров
и в итоге вернулся в Эрмитаж.
— Святого Матфея обнаружили в запасниках Одесского музея западного и восточного искусства,
где он пылился под табличкой: «Портрет неизвестного писателя. Автор — неизвестен».
А вот Святой Лука…
Объявился в 1958 году. И где, вы думаете?
Таки-да — на Привозе! 🙃
Увидел его местный коллекционер, купил
и сразу сообщил в музей.
Старушка просила 6 рублей,
он дал 9 — из искреннего уважения к святому.
Но приключения только начинались.
Весной 1965 года обе картины — «Луку» и «Матфея» —
везут в Пушкинский музей в Москву на большую выставку.
9 марта — санитарный день, музей закрыт.
А утром 10-го — картина исчезла.
Святого Луку вырезали из рамы тупым ножом.
В прямом смысле.
(Это была первая кража из музея с 30-х годов — с тех пор, как украли Тициана.)
В это же самое время
министр культуры СССР Екатерина Фурцева,
та самая, которую называли «Екатерина Третья»,
заявляла за границей с гордостью:
> «В Советском Союзе, в отличие от Запада, музеи не грабят!»
А у нас — нож, рама и срочный гриф «Секретно».
И дальше — всё как в хорошем детективе:
расследование, шпионы, КГБ, слежка, погони,
секретные агенты в посольстве ФРГ,
тайные коллекционеры в Берлине —
и всё это тихо и незаметно,
чтобы советский народ не отвлекался
от построения светлого будущего.
Преступника нашли. Картину — тоже.
Отправили на реставрацию,
а потом Лука снова занял своё место во дворце Абазы в Одессе.
И да — про это сняли фильм.
«Возвращение Святого Луки».
Очень советуем. Особенно теперь.
Вот такой вот пердюмонокль. 🙃
Кстати, в 2008 году история повторилась.
На этот раз — с «Поцелуем Иуды» Караваджо.
Картину нашли спустя три года. Угадайте где?
Конечно, в Берлине.
Но это уже совсем другая история… 🙃
Цикл картин "Четыре Евангеиста " был написан Францом Хальсом в середине 1620-х годов.
А в 1771 году — приобретены для Эрмитажа по заказу Екатерины Великой.
Но вот незадача: корабль «Фрау Мария», перевозивший «Святого Луку»,
попал в шторм и получил пробоину. Десятая часть груза пошла на дно.
Но отважные моряки, завернув картину в парусину, спасают холст.
Говорят, сам капитан спас её лично, приговаривая:
> «Больно уж на моего исповедника похож...»
А в 1821 году самый загадочный из российских императоров — Александр I —
передаёт часть коллекции в дар Таврической губернии.
Цикл разделён, но две картины оказываются в Одессе.
Потом приходят революционные годы — и работы теряются.
— Святой Марк всплывает в Лос-Анджелесе.
(Ну что сказать — эмиграция первой волны, всё как у людей.)
— Святой Иоанн пошёл по рукам, сменил несколько коллекционеров
и в итоге вернулся в Эрмитаж.
— Святого Матфея обнаружили в запасниках Одесского музея западного и восточного искусства,
где он пылился под табличкой: «Портрет неизвестного писателя. Автор — неизвестен».
А вот Святой Лука…
Объявился в 1958 году. И где, вы думаете?
Таки-да — на Привозе! 🙃
Увидел его местный коллекционер, купил
и сразу сообщил в музей.
Старушка просила 6 рублей,
он дал 9 — из искреннего уважения к святому.
Но приключения только начинались.
Весной 1965 года обе картины — «Луку» и «Матфея» —
везут в Пушкинский музей в Москву на большую выставку.
9 марта — санитарный день, музей закрыт.
А утром 10-го — картина исчезла.
Святого Луку вырезали из рамы тупым ножом.
В прямом смысле.
(Это была первая кража из музея с 30-х годов — с тех пор, как украли Тициана.)
В это же самое время
министр культуры СССР Екатерина Фурцева,
та самая, которую называли «Екатерина Третья»,
заявляла за границей с гордостью:
> «В Советском Союзе, в отличие от Запада, музеи не грабят!»
А у нас — нож, рама и срочный гриф «Секретно».
И дальше — всё как в хорошем детективе:
расследование, шпионы, КГБ, слежка, погони,
секретные агенты в посольстве ФРГ,
тайные коллекционеры в Берлине —
и всё это тихо и незаметно,
чтобы советский народ не отвлекался
от построения светлого будущего.
Преступника нашли. Картину — тоже.
Отправили на реставрацию,
а потом Лука снова занял своё место во дворце Абазы в Одессе.
И да — про это сняли фильм.
«Возвращение Святого Луки».
Очень советуем. Особенно теперь.
Вот такой вот пердюмонокль. 🙃
Кстати, в 2008 году история повторилась.
На этот раз — с «Поцелуем Иуды» Караваджо.
Картину нашли спустя три года. Угадайте где?
Конечно, в Берлине.
Но это уже совсем другая история… 🙃
Юморина у Изара.
Друзья 😉 Всех с Первым апреля!
И пусть этот весенний день заставит вас по-доброму улыбнуться.
Но шутить я сегодня не буду 😉 Я и так шучу постоянно — ведь праздник не по календарю, а по настроению.
Но отметить надо, а значит, расскажу я вам не про шутки, а про шутника.
Да ещё какого — настоящего покровителя шалостей 🙃
Итак...
Друзья 😉 Всех с Первым апреля!
И пусть этот весенний день заставит вас по-доброму улыбнуться.
Но шутить я сегодня не буду 😉 Я и так шучу постоянно — ведь праздник не по календарю, а по настроению.
Но отметить надо, а значит, расскажу я вам не про шутки, а про шутника.
Да ещё какого — настоящего покровителя шалостей 🙃
Итак...
Шалость удалась
Случилась эта история в год 1756 от Рождества Христова,
в городе Пьомби — месте, которого нет на карте.
Так в Венеции называли Свинцовые камеры —
тюрьму под самой крышей Дворца дожей,
там, где свинцовые плиты жарят летом и леденят зимой.
Туда сажали тех, кто знал слишком много или позволял себе слишком многое.
Он попал туда за книги, масонство, разгульную жизнь
и слишком подробное знание каббалы.
Но главное — за нескромность.
С ним в камере оказался человек в чёрной рясе,
папский монах Балби —
в прошлом иезуит, в будущем — нечто гораздо менее однозначное.
Он знал символы, говорил о тайных братствах и о духах,
которые отвечают, если их правильно позвать.
Он утверждал, что случайностей не бывает.
И что «шалость» — одна из форм откровения.
Побег был невозможен.
А значит — красив.
Через дыру в потолке,
по лестнице из простыней,
в монашеских шапках и с поддельными паспортами
они сбежали — и исчезли.
Через несколько недель,
уставшие, грязные,
с двумя дукатами на двоих,
они пересекли Альпы
и оказались в холодном городе,
где жила та, которую он когда-то любил.
Она писала, что всё устроит.
Что у неё остались связи.
Что курфюрсту можно объяснить —
если не всё, то хотя бы чувства.
Её звали графиня Короннини.
Город звался Мюнхен.
Он снял комнату в гостинице Zum Goldenen Hirschen.
Сбросил рясу. Подстригся. Съел яйцо и выпил бокал вина.
И на какое-то мгновение даже подумал, что жив.
А на следующее утро Балби исчез.
Ни следа. Ни записки. Ни шороха.
Только на отполированном камне под балконом осталась царапина —
нечёткая надпись, будто выцарапанная ногтем:
Schabernack gelungen.
Шалость удалась.
Случилась эта история в год 1756 от Рождества Христова,
в городе Пьомби — месте, которого нет на карте.
Так в Венеции называли Свинцовые камеры —
тюрьму под самой крышей Дворца дожей,
там, где свинцовые плиты жарят летом и леденят зимой.
Туда сажали тех, кто знал слишком много или позволял себе слишком многое.
Он попал туда за книги, масонство, разгульную жизнь
и слишком подробное знание каббалы.
Но главное — за нескромность.
С ним в камере оказался человек в чёрной рясе,
папский монах Балби —
в прошлом иезуит, в будущем — нечто гораздо менее однозначное.
Он знал символы, говорил о тайных братствах и о духах,
которые отвечают, если их правильно позвать.
Он утверждал, что случайностей не бывает.
И что «шалость» — одна из форм откровения.
Побег был невозможен.
А значит — красив.
Через дыру в потолке,
по лестнице из простыней,
в монашеских шапках и с поддельными паспортами
они сбежали — и исчезли.
Через несколько недель,
уставшие, грязные,
с двумя дукатами на двоих,
они пересекли Альпы
и оказались в холодном городе,
где жила та, которую он когда-то любил.
Она писала, что всё устроит.
Что у неё остались связи.
Что курфюрсту можно объяснить —
если не всё, то хотя бы чувства.
Её звали графиня Короннини.
Город звался Мюнхен.
Он снял комнату в гостинице Zum Goldenen Hirschen.
Сбросил рясу. Подстригся. Съел яйцо и выпил бокал вина.
И на какое-то мгновение даже подумал, что жив.
А на следующее утро Балби исчез.
Ни следа. Ни записки. Ни шороха.
Только на отполированном камне под балконом осталась царапина —
нечёткая надпись, будто выцарапанная ногтем:
Schabernack gelungen.
Шалость удалась.
Тень Казановы
Часть первая.
След Золотого Оленя
Жизнь его была долгой и быстрой одновременно.
Он видел королей и обманывал банкиров, любил актрис и спорил с философами, жил под чужими именами и сбегал из тюрьмы, возвращался, падал — и снова восходил.
Он успел побывать героем и любовником, шутом и учёным, карточным шулером и авантюристом.
В конце жизни он вспоминал города, в которых побывал. Одни — как глоток хорошего вина, другие — как улыбка возлюбленной.
Но есть в этой жизни несколько городов, которые он вспоминал иначе.
Без театра, без блеска, без вина.
Мюнхен — один из них.
Он был здесь всего дважды.
Оба раза — осенью.
И оба раза — не по любви.
Осень 1756 года
После дерзкого побега из венецианской Пьомби — тюрьмы, где солнце просачивалось сквозь свинец и молитвы, —
он и его спутник, монах Балби, пересекли Альпы и оказались в городе,
где жила та, которая когда-то его любила.
Она писала, что поможет.
Что всё устроит.
Что у неё остались связи.
Что курфюрсту можно объяснить — если не всё, то хотя бы чувства.
Её звали графиня Короннини.
Он остановился в гостинице Zum Goldenen Hirschen, в самом центре — напротив Резиденции,
и уже на следующий день получил разрешение остаться.
Но не для Балби.
С монахами, сказали ему, Его Светлость не желает иметь дел.
К тому же, у старых грехов — длинные тени, и бывшие друзья уже вышли на след его спутника.
Казанова попытался найти выход.
Обратился даже к духовнику курфюрста —
и был выдворен почти без слов.
А в это время Мюнхен гудел как пчелиный улей: вся столица обсуждала чудо —
тело императрицы, выставленное в Резиденции, якобы имело тёплые ноги.
Он сходил посмотреть.
Нашёл печку.
И улыбнулся.
Как всегда.
Вскоре распрощался со своим другом и отправил его на север с рекомендательным письмом.
А сам остался.
Пьомби оставила слишком глубокий шрам на его душе и теле.
Он много гулял.
Мало ел.
Пил воду.
Избегал разговоров.
И, как сам писал потом:
сел на строгую диету, чтобы прогнать болезнь, которая зашла слишком глубоко.
Бывал в Резиденции.
Но не как гость.
Скорее — как тень.
Ходил по холодным дворам.
Часами засиживался в Аптекарском дворе,
прислонившись к холодным камням —
и слушая, как вода стекает в трещины.
Через три недели пришёл вексель.
Он заплатил долги.
И уехал.
На шесть лет....
Часть первая.
След Золотого Оленя
Жизнь его была долгой и быстрой одновременно.
Он видел королей и обманывал банкиров, любил актрис и спорил с философами, жил под чужими именами и сбегал из тюрьмы, возвращался, падал — и снова восходил.
Он успел побывать героем и любовником, шутом и учёным, карточным шулером и авантюристом.
В конце жизни он вспоминал города, в которых побывал. Одни — как глоток хорошего вина, другие — как улыбка возлюбленной.
Но есть в этой жизни несколько городов, которые он вспоминал иначе.
Без театра, без блеска, без вина.
Мюнхен — один из них.
Он был здесь всего дважды.
Оба раза — осенью.
И оба раза — не по любви.
Осень 1756 года
После дерзкого побега из венецианской Пьомби — тюрьмы, где солнце просачивалось сквозь свинец и молитвы, —
он и его спутник, монах Балби, пересекли Альпы и оказались в городе,
где жила та, которая когда-то его любила.
Она писала, что поможет.
Что всё устроит.
Что у неё остались связи.
Что курфюрсту можно объяснить — если не всё, то хотя бы чувства.
Её звали графиня Короннини.
Он остановился в гостинице Zum Goldenen Hirschen, в самом центре — напротив Резиденции,
и уже на следующий день получил разрешение остаться.
Но не для Балби.
С монахами, сказали ему, Его Светлость не желает иметь дел.
К тому же, у старых грехов — длинные тени, и бывшие друзья уже вышли на след его спутника.
Казанова попытался найти выход.
Обратился даже к духовнику курфюрста —
и был выдворен почти без слов.
А в это время Мюнхен гудел как пчелиный улей: вся столица обсуждала чудо —
тело императрицы, выставленное в Резиденции, якобы имело тёплые ноги.
Он сходил посмотреть.
Нашёл печку.
И улыбнулся.
Как всегда.
Вскоре распрощался со своим другом и отправил его на север с рекомендательным письмом.
А сам остался.
Пьомби оставила слишком глубокий шрам на его душе и теле.
Он много гулял.
Мало ел.
Пил воду.
Избегал разговоров.
И, как сам писал потом:
сел на строгую диету, чтобы прогнать болезнь, которая зашла слишком глубоко.
Бывал в Резиденции.
Но не как гость.
Скорее — как тень.
Ходил по холодным дворам.
Часами засиживался в Аптекарском дворе,
прислонившись к холодным камням —
и слушая, как вода стекает в трещины.
Через три недели пришёл вексель.
Он заплатил долги.
И уехал.
На шесть лет....
Тень Казановы.
Часть вторая.
Холодная улыбка Фортуны
Джакомо был настойчивым ухажором.
Один отказ никогда не останавливал его — он всегда возвращался. И он вернулся. Опять осенью.
Только он был уже другой.
Шляпа потеряла блеск. Пальцы стали дрожать.
Костюм всё ещё шёлковый, но запах дешёвого табака — сильнее духов.
Любовь, ради которой он однажды сюда приехал, давно вышла замуж. Или умерла.
Или — что хуже — его забыла.
В этот раз он прибыл не к ней.
О, нет, он прибыл чтобы завоевать Мюнхен. С ним была его новая спутница - Фортуна. И новая страсть - Карты.
Он был превосходен. Фараон был его стихией.
Оставив в Париже блестящих проигравших, лёгкий флер загадочности
и обещание вернуться. С триумфом.
Он прибыл в эту маленькую холодную столицу.
Мюнхен был удобен. Приличный стол.
Двор при деньгах.Люди при дворе — азартные.
Ах, как он понтировал! До последней фишки, до последнего взгляда Фортуны.
Но она, кокетливо фыркнув, подмигнула банку — и всё рухнуло.
Карты взяли своё, а он — счёт, которого хватило бы на три дуэли и одно изгнание.
Меньше чем за месяц — сто сорок тысяч франков проигрыша.
Курфюрстовы банкиры оказались умнее. Или злее. Или просто удачливее...
Игра не пошла.
А Коста, его верный слуга, тот кому он доверял самое сокровенное исчез.
С деньгами. С одеждой. С часами.
С тростью из эбенового дерева.
Даже с письмами.
Осталась только тень. И мюнхенский воздух.
Он снова жил рядом с Резиденцией.
Иногда входил во дворы.
Те самые.
Где бродил когда-то вынашивая планы по завоеванию Европы.
Теперь — в последний раз.
Он вновь сидел на каменной скамье Аптекарского двора, тёр лоб у шляпы и вспоминал адрес, продиктованный вчера —
улица без вывески, но с крестом на ставне.
Где старый аптекарь ещё понимал, что значит дурная болезнь.
И как важно молчать.
Джакомо страдал: грубая еда, чужой язык и тишина, в которой даже эхом никто не отзывался.
Письма не приходили.
Его верная Графиня Д’Юрфе не отвечала. Неужели она тоже забыла его? Или — что хуже — поумнела и вышла из-под чар ?
Дни стекали, как тёплая вода с камней.
Но Фортуна — старая изменщица — вдруг вспомнила своего любовника
Письмо.
Короткое. Без лишних слов.
Внутри — вексель.
Достаточно, чтобы исчезнуть красиво.
Он расплатился с долгами. Выбрал лучший из оставшихся костюмов.
Посмотрел в зеркало.
И ушёл — с достоинством, как будто это был бал.
Больше он в Мюнхен не возвращался.
Но камни Резиденции — помнили.
Даже то, чего не было в мемуарах.....
---
P.S.
Позже, в одном из писем, найденных в архивах,
он упоминал:
«У меня был ещё один день в этом городе. Его не стоит записывать. Но забыть я его не могу.»
Этот день — впереди.
Часть вторая.
Холодная улыбка Фортуны
Джакомо был настойчивым ухажором.
Один отказ никогда не останавливал его — он всегда возвращался. И он вернулся. Опять осенью.
Только он был уже другой.
Шляпа потеряла блеск. Пальцы стали дрожать.
Костюм всё ещё шёлковый, но запах дешёвого табака — сильнее духов.
Любовь, ради которой он однажды сюда приехал, давно вышла замуж. Или умерла.
Или — что хуже — его забыла.
В этот раз он прибыл не к ней.
О, нет, он прибыл чтобы завоевать Мюнхен. С ним была его новая спутница - Фортуна. И новая страсть - Карты.
Он был превосходен. Фараон был его стихией.
Оставив в Париже блестящих проигравших, лёгкий флер загадочности
и обещание вернуться. С триумфом.
Он прибыл в эту маленькую холодную столицу.
Мюнхен был удобен. Приличный стол.
Двор при деньгах.Люди при дворе — азартные.
Ах, как он понтировал! До последней фишки, до последнего взгляда Фортуны.
Но она, кокетливо фыркнув, подмигнула банку — и всё рухнуло.
Карты взяли своё, а он — счёт, которого хватило бы на три дуэли и одно изгнание.
Меньше чем за месяц — сто сорок тысяч франков проигрыша.
Курфюрстовы банкиры оказались умнее. Или злее. Или просто удачливее...
Игра не пошла.
А Коста, его верный слуга, тот кому он доверял самое сокровенное исчез.
С деньгами. С одеждой. С часами.
С тростью из эбенового дерева.
Даже с письмами.
Осталась только тень. И мюнхенский воздух.
Он снова жил рядом с Резиденцией.
Иногда входил во дворы.
Те самые.
Где бродил когда-то вынашивая планы по завоеванию Европы.
Теперь — в последний раз.
Он вновь сидел на каменной скамье Аптекарского двора, тёр лоб у шляпы и вспоминал адрес, продиктованный вчера —
улица без вывески, но с крестом на ставне.
Где старый аптекарь ещё понимал, что значит дурная болезнь.
И как важно молчать.
Джакомо страдал: грубая еда, чужой язык и тишина, в которой даже эхом никто не отзывался.
Письма не приходили.
Его верная Графиня Д’Юрфе не отвечала. Неужели она тоже забыла его? Или — что хуже — поумнела и вышла из-под чар ?
Дни стекали, как тёплая вода с камней.
Но Фортуна — старая изменщица — вдруг вспомнила своего любовника
Письмо.
Короткое. Без лишних слов.
Внутри — вексель.
Достаточно, чтобы исчезнуть красиво.
Он расплатился с долгами. Выбрал лучший из оставшихся костюмов.
Посмотрел в зеркало.
И ушёл — с достоинством, как будто это был бал.
Больше он в Мюнхен не возвращался.
Но камни Резиденции — помнили.
Даже то, чего не было в мемуарах.....
---
P.S.
Позже, в одном из писем, найденных в архивах,
он упоминал:
«У меня был ещё один день в этом городе. Его не стоит записывать. Но забыть я его не могу.»
Этот день — впереди.
Тень Казановы.
Часть третья.
Ещё один день...
Paket XLII — Codex Obscurus
Zusammengestellt aus drei Einträgen unbekannter Herkunft,
gesammelt und gesichert im Auftrag des Hauses Wittelsbach.
Vermerk: Nicht zur öffentlichen Verwendung. Nur in geschlossenen Beständen zitiert.
---------------------------------------------------------
Archiv der Königlichen Bibliothek Böhmen, Prag
Schenkung des Hauses Waldstein-Dux
Signatur: GC/Memoires/Anhang
Sprache: Französisch | Übersetzung: Deutsch (fragm.)
Fundort: Schloss Dux, Böhmen
Vermerk: Authentizität umstritten. Enthält keine offizielle Abschrift.
Datierung: ca. 1790
Я встречал королев, актрис и алхимиков.
Я сбегал из темниц, проигрывал состояния и возвращал их одним взглядом.
Но был в моей жизни один день, о котором я не писал.
Не потому что он был неважен.
А потому что он был — невозможен.
В тот год я жил в Духцове.
Я уже не стремился к славе — я собирал себя по осколкам.
И однажды вечером, перебирая старые бумаги, я вновь наткнулся на её письмо.
Неотправленное. Несказанное.
Пахнущее пылью и чем-то забытым.
Мы встретились на мессе —
она молилась за свою свекровь, императрицу.
Я — исследовал легенду о чуде.
Она узнала меня.
Она верила, что я говорю с теми, кто стоит за звёздами.
И что смогу ей помочь.
Ведь девять лет брака не принесли ей наследника.
Она думала — может, дело в ней.
А я — я был пленён её глазами,
в которых плескалась Эльба в тумане.
То, что начиналось как интрига,
стало чувством.
Но она слишком любила мужа.
И я ушёл, не сказав последнего слова.
С тех пор я искал её в других лицах,
а Мюнхен — в других городах.
Пока однажды не прочёл на полях книги Зогар:
> “Между последним вздохом месяца Сиван
и первым плачем Таммуза —
есть день, которого нет.”
И я понял:
существует только один способ вернуться.
Всего на день.
Чтобы сказать — то, что не успел.
---------------------------------------------------------
Privatbibliothek Schloss Dux
Band: Sefer haZohar (Kopie, 18. Jh.)
Randnotiz in hebräischer Schrift, vermutlich von G. C.
Fundort: Sammlung okkulter Schriften, Raum XII
Verbleib: Archivum Privatum Wittelsbach
Vermerk auf dem Rand: Heute versuchen.
Datum: 31. Juni (nicht nachweisbar)
> И сказал рабби Шимон:
Есть — двести пятьдесят два дня под звёздами, и сто тринадцать — под тенью.
Но есть один, что между.
Он не на небе и не на земле.
И не в книге времён.
> И спросили ученики:
Как назвать его, о Учитель?
> И ответил он:
Имя его — Лунный день.
Он скрыт между последним вздохом месяца Сиван и первым плачем месяца Таммуз.
Между ночью, что угасла, и днём, что не родился.
> И сказали они:
Но ведь нет такого дня в счёте!
> И сказал рабби Шимон:
Потому он — день изгнанных.
День забытых.
День, в который возвращаются те, кого звали.
Один раз. Для одного. По велению сердца.
> И нет в нём начала.
И нет в нём конца.
Но есть слово, что не было сказано.
И есть дверь, что не была закрыта...
--------------------------------------------------------
Gefunden in: verschlossener Wandnische, Residenz München, Apothekergartenflügel
Absenderin: [vermutet: Maria Anna von Sachsen]
Adressat: “G.”
Vermerk: Nicht abgeschickt. Nicht katalogisiert.
Übertragen und archiviert durch: Historisches Amt München, 1904
.........Мой дорогой G.
Ты не должен был возвращаться.
Тот день... я до сих пор не знаю, был ли он сном, капризом неба
или наказанием за желания, которые мы не осмеливались назвать вслух.
Я не открыла твоё письмо.
Я боялась, что ты попросишь забыть — или вернуться.
Оба варианта были бы невыносимы.
Я храню твои слова между страницами молитвенника.
Они пахнут воском и пылью,
но каждый раз, когда я читаю их —
я слышу, как струи дождя струятся по брусчатке Аптекарского двора.
Помнишь, как ты сказал, что это сердце города?
Ты ошибался.
Это было твоё сердце, которое я слышала.
Я не могу рассказать тебе, что случилось потом.
Ты бы не поверил.
И, если честно — я тоже не верю.
Но если этот день был настоящим —
пусть он останется только у нас.
Как ночь, которую никто не заметил.
Ты ушёл, не попрощавшись.
Я — прощаю.
— твоя M.
Часть третья.
Ещё один день...
Paket XLII — Codex Obscurus
Zusammengestellt aus drei Einträgen unbekannter Herkunft,
gesammelt und gesichert im Auftrag des Hauses Wittelsbach.
Vermerk: Nicht zur öffentlichen Verwendung. Nur in geschlossenen Beständen zitiert.
---------------------------------------------------------
Archiv der Königlichen Bibliothek Böhmen, Prag
Schenkung des Hauses Waldstein-Dux
Signatur: GC/Memoires/Anhang
Sprache: Französisch | Übersetzung: Deutsch (fragm.)
Fundort: Schloss Dux, Böhmen
Vermerk: Authentizität umstritten. Enthält keine offizielle Abschrift.
Datierung: ca. 1790
Я встречал королев, актрис и алхимиков.
Я сбегал из темниц, проигрывал состояния и возвращал их одним взглядом.
Но был в моей жизни один день, о котором я не писал.
Не потому что он был неважен.
А потому что он был — невозможен.
В тот год я жил в Духцове.
Я уже не стремился к славе — я собирал себя по осколкам.
И однажды вечером, перебирая старые бумаги, я вновь наткнулся на её письмо.
Неотправленное. Несказанное.
Пахнущее пылью и чем-то забытым.
Мы встретились на мессе —
она молилась за свою свекровь, императрицу.
Я — исследовал легенду о чуде.
Она узнала меня.
Она верила, что я говорю с теми, кто стоит за звёздами.
И что смогу ей помочь.
Ведь девять лет брака не принесли ей наследника.
Она думала — может, дело в ней.
А я — я был пленён её глазами,
в которых плескалась Эльба в тумане.
То, что начиналось как интрига,
стало чувством.
Но она слишком любила мужа.
И я ушёл, не сказав последнего слова.
С тех пор я искал её в других лицах,
а Мюнхен — в других городах.
Пока однажды не прочёл на полях книги Зогар:
> “Между последним вздохом месяца Сиван
и первым плачем Таммуза —
есть день, которого нет.”
И я понял:
существует только один способ вернуться.
Всего на день.
Чтобы сказать — то, что не успел.
---------------------------------------------------------
Privatbibliothek Schloss Dux
Band: Sefer haZohar (Kopie, 18. Jh.)
Randnotiz in hebräischer Schrift, vermutlich von G. C.
Fundort: Sammlung okkulter Schriften, Raum XII
Verbleib: Archivum Privatum Wittelsbach
Vermerk auf dem Rand: Heute versuchen.
Datum: 31. Juni (nicht nachweisbar)
> И сказал рабби Шимон:
Есть — двести пятьдесят два дня под звёздами, и сто тринадцать — под тенью.
Но есть один, что между.
Он не на небе и не на земле.
И не в книге времён.
> И спросили ученики:
Как назвать его, о Учитель?
> И ответил он:
Имя его — Лунный день.
Он скрыт между последним вздохом месяца Сиван и первым плачем месяца Таммуз.
Между ночью, что угасла, и днём, что не родился.
> И сказали они:
Но ведь нет такого дня в счёте!
> И сказал рабби Шимон:
Потому он — день изгнанных.
День забытых.
День, в который возвращаются те, кого звали.
Один раз. Для одного. По велению сердца.
> И нет в нём начала.
И нет в нём конца.
Но есть слово, что не было сказано.
И есть дверь, что не была закрыта...
--------------------------------------------------------
Gefunden in: verschlossener Wandnische, Residenz München, Apothekergartenflügel
Absenderin: [vermutet: Maria Anna von Sachsen]
Adressat: “G.”
Vermerk: Nicht abgeschickt. Nicht katalogisiert.
Übertragen und archiviert durch: Historisches Amt München, 1904
.........Мой дорогой G.
Ты не должен был возвращаться.
Тот день... я до сих пор не знаю, был ли он сном, капризом неба
или наказанием за желания, которые мы не осмеливались назвать вслух.
Я не открыла твоё письмо.
Я боялась, что ты попросишь забыть — или вернуться.
Оба варианта были бы невыносимы.
Я храню твои слова между страницами молитвенника.
Они пахнут воском и пылью,
но каждый раз, когда я читаю их —
я слышу, как струи дождя струятся по брусчатке Аптекарского двора.
Помнишь, как ты сказал, что это сердце города?
Ты ошибался.
Это было твоё сердце, которое я слышала.
Я не могу рассказать тебе, что случилось потом.
Ты бы не поверил.
И, если честно — я тоже не верю.
Но если этот день был настоящим —
пусть он останется только у нас.
Как ночь, которую никто не заметил.
Ты ушёл, не попрощавшись.
Я — прощаю.
— твоя M.