Казалось бы, между Я и телом должен стоять знак равенства, если не твёрдого, то приблизительного. Тело даёт нам возможность чувственно воспринимать мир, совершать интеллектуальные операции, перемещаться в пространстве и презентовать себя окружающим. Однако уравнять Я со своим телом бывает не так уж просто, поскольку тело — это двойственный объект, который воспринимается одновременно как внешний и внутренний. Именно поэтому оно может быть использовано для снижения психического напряжения, установления границ и даже разрешения проблем идентичности.
Чтобы лучше понять, о чём идёт речь, можно вспомнить, как описывают свой травматичный опыт жертвы сексуального насилия. Часто в их рассказах звучит, что в момент совершения над ними насильственных действий их Я «отделялось» от тела, в воспоминаниях они часто смотрят на происходящее как бы сверху или со стороны. Такая защитная реакция называется диссоциацией, и она призвана сохранить Я в критических ситуациях, когда другие пути заблокированы. Если попытаться представить эту мысль в виде краткой формулы получится что-то вроде: «Даже если кто-то владеет моим телом, он не владеет Мной». Нечто похожее происходит и в состоянии деперсонализации, когда связь между Я и телом вдруг разрывается и человек не может обнаружить себя буквально нигде.
Можно сказать, что такой рассинхрон — вынужденная мера, к которой прибегают всякий раз, когда, чтобы спасти целое, необходимо пожертвовать его частью. Ребёнок учится обходиться с телом (или его отдельными участками) как с внешним объектом, если его опыт взаимодействия с матерью не был достаточно хорош. Если рядом нет взрослого, который помогает хоть как-то оформить хаос ещё не символизированных переживаний, то их источник остаётся скрытым. Грубо говоря, младенец не может понять, откуда исходит боль: от него или от другого, что становится причиной постоянной потенциальной диссоциации между Я и телом. В таком случае, чтобы привести этот механизм в действие, будет достаточно малейшей фрустрации.
К феномену расщепления отсылают самые разные ситуации: селфхарм, пластические операции, психосоматические болезни, ипохондрия, расстройства пищевого поведения, даже пирсинг и татуировки. Механизм примерно такой: тело (или его часть) воспринимается как внешний объект, в который можно «поместить» всю боль и тревогу и таким образом получить доступ к регуляции степени напряжения. Наверняка, вы слышали, что акты самоповреждения или, например, рвота при булимии, обладают неким «седативным» эффектом. Но как такие очевидно деструктивные действия могут приносить облегчение? Дело в том, что зачастую это единственная возможность вернуть себе хоть какой-то контроль, получить власть в ситуации абсолютного безвластия. Кроме того, если границы Я нечёткие, их требуется каждый раз «выстраивать», чтобы банально не распасться на части. Условно, тяга к самоповреждению может быть следствием желания обнаружить Я, нащупать контуры, «вырезать» себя из недифференцированной массы.
Конечно, всё это бессознательные процессы. Часто можно услышать, что вырывание волос или раздирание кожи вокруг ногтей — это просто дурная привычка, от которой нужно избавляться усилием воли, однако такая «привычка» не появляется на ровном месте. Её корни растут из инфантильного опыта отношений со значимым взрослым, в которых не было место дистанции, с помощью тела человек буквально пытается «оторвать» от себя угрожающий поглощением объект, и в то же время сохранить с ним крепкую связь, ведь освободиться от собственного тела невозможно. Кстати, симптомы, переходящие из поколения в поколение, тоже могут быть попыткой установить такую связь.
А ещё манипуляции с телом — это способ создать псевдоидентичность на месте, которое кажется пустым, в этом случае Я приравнивается к тому, что я сделал из своего тела (с помощью тех же татуировок или пирсингов, например). Поэтому прежде, чем искоренять какую-то «дурную привычку» стоит хорошенько подумать над тем, что в конечном счёте займёт её место.
Казалось бы, между Я и телом должен стоять знак равенства, если не твёрдого, то приблизительного. Тело даёт нам возможность чувственно воспринимать мир, совершать интеллектуальные операции, перемещаться в пространстве и презентовать себя окружающим. Однако уравнять Я со своим телом бывает не так уж просто, поскольку тело — это двойственный объект, который воспринимается одновременно как внешний и внутренний. Именно поэтому оно может быть использовано для снижения психического напряжения, установления границ и даже разрешения проблем идентичности.
Чтобы лучше понять, о чём идёт речь, можно вспомнить, как описывают свой травматичный опыт жертвы сексуального насилия. Часто в их рассказах звучит, что в момент совершения над ними насильственных действий их Я «отделялось» от тела, в воспоминаниях они часто смотрят на происходящее как бы сверху или со стороны. Такая защитная реакция называется диссоциацией, и она призвана сохранить Я в критических ситуациях, когда другие пути заблокированы. Если попытаться представить эту мысль в виде краткой формулы получится что-то вроде: «Даже если кто-то владеет моим телом, он не владеет Мной». Нечто похожее происходит и в состоянии деперсонализации, когда связь между Я и телом вдруг разрывается и человек не может обнаружить себя буквально нигде.
Можно сказать, что такой рассинхрон — вынужденная мера, к которой прибегают всякий раз, когда, чтобы спасти целое, необходимо пожертвовать его частью. Ребёнок учится обходиться с телом (или его отдельными участками) как с внешним объектом, если его опыт взаимодействия с матерью не был достаточно хорош. Если рядом нет взрослого, который помогает хоть как-то оформить хаос ещё не символизированных переживаний, то их источник остаётся скрытым. Грубо говоря, младенец не может понять, откуда исходит боль: от него или от другого, что становится причиной постоянной потенциальной диссоциации между Я и телом. В таком случае, чтобы привести этот механизм в действие, будет достаточно малейшей фрустрации.
К феномену расщепления отсылают самые разные ситуации: селфхарм, пластические операции, психосоматические болезни, ипохондрия, расстройства пищевого поведения, даже пирсинг и татуировки. Механизм примерно такой: тело (или его часть) воспринимается как внешний объект, в который можно «поместить» всю боль и тревогу и таким образом получить доступ к регуляции степени напряжения. Наверняка, вы слышали, что акты самоповреждения или, например, рвота при булимии, обладают неким «седативным» эффектом. Но как такие очевидно деструктивные действия могут приносить облегчение? Дело в том, что зачастую это единственная возможность вернуть себе хоть какой-то контроль, получить власть в ситуации абсолютного безвластия. Кроме того, если границы Я нечёткие, их требуется каждый раз «выстраивать», чтобы банально не распасться на части. Условно, тяга к самоповреждению может быть следствием желания обнаружить Я, нащупать контуры, «вырезать» себя из недифференцированной массы.
Конечно, всё это бессознательные процессы. Часто можно услышать, что вырывание волос или раздирание кожи вокруг ногтей — это просто дурная привычка, от которой нужно избавляться усилием воли, однако такая «привычка» не появляется на ровном месте. Её корни растут из инфантильного опыта отношений со значимым взрослым, в которых не было место дистанции, с помощью тела человек буквально пытается «оторвать» от себя угрожающий поглощением объект, и в то же время сохранить с ним крепкую связь, ведь освободиться от собственного тела невозможно. Кстати, симптомы, переходящие из поколения в поколение, тоже могут быть попыткой установить такую связь.
А ещё манипуляции с телом — это способ создать псевдоидентичность на месте, которое кажется пустым, в этом случае Я приравнивается к тому, что я сделал из своего тела (с помощью тех же татуировок или пирсингов, например). Поэтому прежде, чем искоренять какую-то «дурную привычку» стоит хорошенько подумать над тем, что в конечном счёте займёт её место.
BY Magic cave
Warning: Undefined variable $i in /var/www/group-telegram/post.php on line 260
The perpetrators use various names to carry out the investment scams. They may also impersonate or clone licensed capital market intermediaries by using the names, logos, credentials, websites and other details of the legitimate entities to promote the illegal schemes. Pavel Durov, Telegram's CEO, is known as "the Russian Mark Zuckerberg," for co-founding VKontakte, which is Russian for "in touch," a Facebook imitator that became the country's most popular social networking site. But the Ukraine Crisis Media Center's Tsekhanovska points out that communications are often down in zones most affected by the war, making this sort of cross-referencing a luxury many cannot afford. Messages are not fully encrypted by default. That means the company could, in theory, access the content of the messages, or be forced to hand over the data at the request of a government. Friday’s performance was part of a larger shift. For the week, the Dow, S&P 500 and Nasdaq fell 2%, 2.9%, and 3.5%, respectively.
from de