По контрасту можно назвать мышление о вере Ханса Кюнга, видящего в основе религиозной веры фундаментальное доверие реальности как в конечном итоге, в своей основе, дружественной человеку. Будучи эмпирически противоречивой и амбивалентной, реальность допускает в смысле такого основополагающего отношения к себе и «да», и «нет», оба обоснованные показуемым опытом. Вера это выбор из них «да». Стремясь же верить в некоего конкретного Бога как прежде всего в Троицу (как в христианстве) или, наоборот, строгую монаду (как в исламе и ортодоксальном иудаизме), или по ещё какому-то образу, мы делаем предметом «предельной заботы» не реальность в её основе, а лишь язык для речи о ней, не фундаментальное, а локальное. Таким актом мы относим себя к адептам одной из множества единственных истин. В прибыль себе мы, конечно, получаем идентичность, но в области смысла терпим убыток. В язык нет смысла верить, языком нужно пользоваться. Здесь вполне кстати вспоминается разделение веры и утилитарности, проводимое автором «Манифеста». Эта позиция, стоящим на которой ощущаю себя я, лежит в пространстве между религиозной ортодоксией и атеизмом. В этом же пространстве стоит и «ре-ортодоксия» о. Вячеслава: она так же рефлексивна и чувствительна к границам знания. В то же время мне было важно оговорить и специфику своей позиции, отличающую её от «ре-ортодоксии». Это можно продолжить и далее. К примеру, о. Вячеслав, разъясняя суть последней, пишет: «На вопрос «является ли Христос Богом?» один человек отвечает: «я решил, что является», а другой человек говорит: «за меня решила моя православная традиция, и мне проще согласиться с ней, чем сопротивляться». И в первом, и во втором случае мы видим достаточную степень осознанности, а значит, оба эти ответа ре-ортодоксальны». Я – третий человек, я сначала отвечаю вопросом на вопрос: «А что для Вас значит являться Богом?», и дальше в зависимости от позиции собеседника разговор может уже пойти по-разному. Во многом щадящий православного читателя по предполагаемым мною пастырским причинам «Манифест» о. Вячеслава в такое препарирование мышления не слишком заныривает. Но возможно разделение труда. Опираясь на формулировку о. Вячеслава, я формулирую свою альтернативу. Критическая позиция верующего – это осознание того, что многое в содержании традиции, в которой я практикую веру, взятое буквально, окажется невероятным, фантастичным, случайным, региональным и будет иметь против себя сильные, не сказать убийственные, аргументы. Осознавая это, я принимаю это содержание не как предмет веры, а как традиционный, исторически сложившийся язык веры, в который опрометчиво верить, но которым можно пользоваться, как пользуемся мы в жизни другими символами. В этом случае вместо убийственных контраргументов это содержание может получить смысл и понимание со стороны многих из тех, кто отказывал ему в каком-либо смысле. Верой же с критической позиции называется основополагающее и целожизненное «да» реальности, жизнь в которой провоцирует как подобное «да», так и подобное «нет». Можно даже сказать, что в этой противоречивой и лишённой гарантий реальности вера (кантовское «как если бы») и есть наиболее подходяший modus vivendi (образ жизни).
По контрасту можно назвать мышление о вере Ханса Кюнга, видящего в основе религиозной веры фундаментальное доверие реальности как в конечном итоге, в своей основе, дружественной человеку. Будучи эмпирически противоречивой и амбивалентной, реальность допускает в смысле такого основополагающего отношения к себе и «да», и «нет», оба обоснованные показуемым опытом. Вера это выбор из них «да». Стремясь же верить в некоего конкретного Бога как прежде всего в Троицу (как в христианстве) или, наоборот, строгую монаду (как в исламе и ортодоксальном иудаизме), или по ещё какому-то образу, мы делаем предметом «предельной заботы» не реальность в её основе, а лишь язык для речи о ней, не фундаментальное, а локальное. Таким актом мы относим себя к адептам одной из множества единственных истин. В прибыль себе мы, конечно, получаем идентичность, но в области смысла терпим убыток. В язык нет смысла верить, языком нужно пользоваться. Здесь вполне кстати вспоминается разделение веры и утилитарности, проводимое автором «Манифеста». Эта позиция, стоящим на которой ощущаю себя я, лежит в пространстве между религиозной ортодоксией и атеизмом. В этом же пространстве стоит и «ре-ортодоксия» о. Вячеслава: она так же рефлексивна и чувствительна к границам знания. В то же время мне было важно оговорить и специфику своей позиции, отличающую её от «ре-ортодоксии». Это можно продолжить и далее. К примеру, о. Вячеслав, разъясняя суть последней, пишет: «На вопрос «является ли Христос Богом?» один человек отвечает: «я решил, что является», а другой человек говорит: «за меня решила моя православная традиция, и мне проще согласиться с ней, чем сопротивляться». И в первом, и во втором случае мы видим достаточную степень осознанности, а значит, оба эти ответа ре-ортодоксальны». Я – третий человек, я сначала отвечаю вопросом на вопрос: «А что для Вас значит являться Богом?», и дальше в зависимости от позиции собеседника разговор может уже пойти по-разному. Во многом щадящий православного читателя по предполагаемым мною пастырским причинам «Манифест» о. Вячеслава в такое препарирование мышления не слишком заныривает. Но возможно разделение труда. Опираясь на формулировку о. Вячеслава, я формулирую свою альтернативу. Критическая позиция верующего – это осознание того, что многое в содержании традиции, в которой я практикую веру, взятое буквально, окажется невероятным, фантастичным, случайным, региональным и будет иметь против себя сильные, не сказать убийственные, аргументы. Осознавая это, я принимаю это содержание не как предмет веры, а как традиционный, исторически сложившийся язык веры, в который опрометчиво верить, но которым можно пользоваться, как пользуемся мы в жизни другими символами. В этом случае вместо убийственных контраргументов это содержание может получить смысл и понимание со стороны многих из тех, кто отказывал ему в каком-либо смысле. Верой же с критической позиции называется основополагающее и целожизненное «да» реальности, жизнь в которой провоцирует как подобное «да», так и подобное «нет». Можно даже сказать, что в этой противоречивой и лишённой гарантий реальности вера (кантовское «как если бы») и есть наиболее подходяший modus vivendi (образ жизни).
BY Сборник задач по теологии
Warning: Undefined variable $i in /var/www/group-telegram/post.php on line 260
Channels are not fully encrypted, end-to-end. All communications on a Telegram channel can be seen by anyone on the channel and are also visible to Telegram. Telegram may be asked by a government to hand over the communications from a channel. Telegram has a history of standing up to Russian government requests for data, but how comfortable you are relying on that history to predict future behavior is up to you. Because Telegram has this data, it may also be stolen by hackers or leaked by an internal employee. That hurt tech stocks. For the past few weeks, the 10-year yield has traded between 1.72% and 2%, as traders moved into the bond for safety when Russia headlines were ugly—and out of it when headlines improved. Now, the yield is touching its pandemic-era high. If the yield breaks above that level, that could signal that it’s on a sustainable path higher. Higher long-dated bond yields make future profits less valuable—and many tech companies are valued on the basis of profits forecast for many years in the future. Apparently upbeat developments in Russia's discussions with Ukraine helped at least temporarily send investors back into risk assets. Russian President Vladimir Putin said during a meeting with his Belarusian counterpart Alexander Lukashenko that there were "certain positive developments" occurring in the talks with Ukraine, according to a transcript of their meeting. Putin added that discussions were happening "almost on a daily basis." And indeed, volatility has been a hallmark of the market environment so far in 2022, with the S&P 500 still down more than 10% for the year-to-date after first sliding into a correction last month. The CBOE Volatility Index, or VIX, has held at a lofty level of more than 30. Telegram has gained a reputation as the “secure” communications app in the post-Soviet states, but whenever you make choices about your digital security, it’s important to start by asking yourself, “What exactly am I securing? And who am I securing it from?” These questions should inform your decisions about whether you are using the right tool or platform for your digital security needs. Telegram is certainly not the most secure messaging app on the market right now. Its security model requires users to place a great deal of trust in Telegram’s ability to protect user data. For some users, this may be good enough for now. For others, it may be wiser to move to a different platform for certain kinds of high-risk communications.
from vn